ivlae (ivlae) wrote,
ivlae
ivlae

Category:

Интервью Йонаса Кауфманна журналу "Шпигель" от 22 августа 2015 года

Текст интервью есть на сайте Марион Тунг. Прямой ссылки не нашла.

„Спят ли они? Мертвы ли они?”
Разговор SPIEGEL с немецким тенором Йонасом Кауфманном – популярным и привлекательным певцом. Он не чувствует давление, связанное с успехом, утверждает он. Он хочет давать то, что требуется.

Летний вечер в Милане. Перед Teatro alla Scalа, одним из самых важных оперных театров мира, толпятся нарядно одетые люди. В Италии гала оперы - это еще и повод для праздничного гардероба. Как ни странно, но весь вечер арии Пуччини  будет петь немец. Этого здесь никогда еще не было. Но уже давно неважно, какова национальность  46-летнего Кауфманна. Около десяти лет назад  Кауфманн вступил на дорогу, ведущую к вершине, и в настоящее время он - самый успешный тенор. Он поет в Нью-Йорке, Лондоне или в его родном городе Мюнхене Верди, Вагнера - прежде всего, и снова и снова также Пуччини. Запланированный в короткий срок вечер в Scala был быстро распродан. Вечер записывается. Соответствующий компакт-диск, „Nessun dorma", компания Sony уже записала в Риме с дирижером Антонио Паппано. Он выходит 11 сентября. Продавать Кауфманна просто: он выглядит хорошо, прекрасно поёт и вызывает симпатию. Его записи - это бестселлеры. В день после гала певец, расставшийся с женой, от которой он имеет троих детей, принимает нас в салоне Scala. Там стоит мебель в жёлтых тонах; она выглядит так, как будто бы когда-то  участвовала в спектаклях театра. Кауфманн расслаблен, он радуется нескольким свободным дням. Он собирается ходить  под парусом.

SPIEGEL: Господин Кауфманн,  когда Вы в первый раз осознали, что Вы  -  международная звезда?

Кауфманн: Наверное, в 2006 году, когда  состоялся мой дебют в Метрополитен в роли Альфредо в "Травиате". И, конечно, когда я пел свой первый спектакль здесь, в Ла Скала, в 1999 году - в роли Жакино в "Фиделио" Бетховена; это было очень волнующим моментом. Роль ведь сравнительно небольшая, но я тогда думал, что здесь передо мной стояли и пели все великие, такие, как Карузо, Каллас, Паваротти. Это уже впечатляло. Есть много таких моментов, которых боишься.

SPIEGEL: Вы добились  международной карьеры.

Кауфманн: Это верно. Если в глубине души вы не надеетесь, что вы сможете чего-то добиться, то не стоило бы все эти годы  работать и учиться. Тем не менее, нельзя  действительно рассчитывать на успех.

SPIEGEL: И когда это, наконец, произошло, испытываешь только радость?

Кауфманн: Я - да. Иногда люди спрашивают меня, не чувствую ли я давление и ответственность. Честно скажу: нет, мне это просто доставляет невероятное удовольствие. Например, вчера вечером здесь, в Ла Скала.

SPIEGEL: Вы спели здесь сольную программу только с музыкой Джакомо Пуччини, и в конце  аудитория с возгласами ликования приветствовала Вас стоя.

Кауфманн:  Я  безумно наслаждаюсь такими вечерами,  прежде всего потому, что знаю: аудитория в Милане, как мы говорим, требовательна. Наконец,  немец  пел Пуччини в музыкальном сердце Италии. Это здесь не само собой разумеется.

SPIEGEL: Многие считают композитора поверхностным.

Кауфманн: Вообще, для меня он - один из самых эмоциональных композиторов. Он умеет выражать чувства  музыкой. Кроме того,  еще и с современной подачей. Не зря его музыку сравнивают с музыкой к кинофильмам, и это вовсе не  уничижительно. Всякий раз, когда я в роли Каварадосси  во втором акте "Тоски" ожидаю в боковой кулисе  момент, чтобы воспроизвести  крики пыток, я думаю, что в этой музыке можно услышать мотивы фильмов  о Джеймсе Бонде,  или другой музыки триллеров. Пуччини рисует картины музыкой.

SPIEGEL: Существует злая острота композитора Арнольда Шенберга: Пуччини - это тот, кого передразнивал (vorgeäfft hat) Легар.

Кауфманн: Это абсолютно неверно. Король оперетты Франц Легар, как до него Пуччини,  очень много сделал для того, чтобы продублировать звучание голоса струнными. На это никто не осмелился до Пуччини. Он пользуется только той музыкальной шкалой, которую мы все очень хорошо понимаем. Не просто так всюду идут «Тоска», "Богема" или "Манон Леско". Он не так интеллектуален, как Вагнер;  иногда нужно сделать  несколько попыток, чтобы  войти в его систему.

SPIEGEL: Как работает система Пуччини?

Кауфманн: Для меня в нём интересно то, что его мелодии, даже если вы слышите это пять раз подряд, не надоедают. Он знает, на какую кнопку нужно нажать. Это немного похоже на секс, который можно повторить действительно с удовольствием. В его музыке есть то, что нас удовлетворяет. Вагнер работает два часа, чтобы достичь музыкальной кульминации, а у Пуччини в опере их несколько. В такой арии, как «Nessun Dorma" из "Турандот",  есть магия.

SPIEGEL: Есть ли люди, которые невосприимчивы к этому виду музыкальной эротики?

Кауфман: я думаю, нет. Он доступен, в принципе, как поп-музыка, но только поп-музыка быстрее устаревает (у Кауфманна – «schneller abnutzt», т. е. «быстрее изнашивается»).

SPIEGEL: Сожалеете ли Вы, что сегодня никто больше не сочиняет так близко к народу?

Кауфманн: Современный композитор, вероятно,  стыдится работать в старом стиле. Переломным моментом стала Вторая мировая война. Даже в поздних произведениях Рихарда Штрауса это еще было, это...

SPIEGEL: Очарование?

Кауфманн: Точно. А после войны это окончательно ушло; все становится жестким, провокационным и настолько сложным, что с трудом воспринимается  неподготовленными ушами.

SPIEGEL: Неблагодарная эпоха для певцов.

Кауфманн: Потому что не возникает эффекта. В моём вечере Пуччини я спел арии из опер "Эдгар" и "Виллисы", очень трудную, но невероятно красивую музыку. Но потому, что эти арии  неизвестны, они не доходят до публики с первого раза. Это великая, но, к сожалению, недооценённая музыка. Возможно, её нужно слушать чаще. Также существует современная музыка, которая не получила своего шанса. Оперные театры испытывают трудности с модерном. Они иногда заказывают произведения, которые  в большинстве случаев не имеют успеха. Но они не хотят и не должны быть чистым музеем. Но: люди, очевидно, не изменились настолько, чтобы не быть по-прежнему тронуты тем, как умирает куртизанка в «Травиате», как это было и во времена мировой премьеры 160 лет назад.  Актеры говорят мне, что они завидуют нам, певцам, потому что музыка вызывает бездну эмоций (у Кауфманна – «Emotiontseppich ausrollt» - «раскатывает ковёр эмоций»).  В театральной пьесе у вас есть только язык, речевой голос, жесты и мимика. Актёрам передавать чувства значительно труднее, чем  певцам.

SPIEGEL: И Пуччини поется, при условии, что у вас есть технические и вокальные навыки, как по волшебству?

Кауфманн: Его музыка приводит вас к мысли, что в ней все уже есть, что вы сами ничего больше не должны делать, что арии можно просто пропеть, не вкладывая в них эмоций (у Кауфманна – «runterdudeln»). Нет, это не так. Только в тот момент, когда вы честны, и привносите собственные чувства, Пуччини достигает максимума.

SPIEGEL: А у Джузеппе Верди, другого великого итальянского оперного композитора 19 века?

Кауфманн: Это совсем другое.  Верди сочинял гораздо более хрупко,  и его оркестр не приближен к симфоническому так, как у Пуччини. Я имею в виду, прежде всего, раннего и среднего Верди; там часто имеются места, где оркестр играет только как сопровождение,  а самое главное должно исходить от певца.

SPIEGEL: Слышите ли Вы себя на сцене при пении?

Кауфманн: В идеале надо доводить пение до совершенства так, чтобы оно воспринималось как разговор. Я думаю на сцене не о том, как я пою, а о том, что я пою. Каждое слово мне важно, его значение. Поэтому мне так тяжело дается русский репертуар. Я не владею этим языком.

SPIEGEL: Вам знакомо такое чувство, как нежелание что-либо делать?

Кауфманн: Конечно, я знаком с ним. Но нельзя это показывать. Билеты проданы. Я отказываюсь петь только тогда, когда я действительно болен, и мой голос может пострадать, если я выйду на сцену. Прелесть нашей профессии в том, что вы сами ею очарованы. Иногда перед представлением чувствуешь, что всё действительно не очень хорошо -  голос, атмосфера, что-то ещё, а потом поёшь первые ноты, и весь негатив уходит. Это прекрасно.

SPIEGEL: У Вас есть коллеги, которые не говорят перед выступлением,  и воспитывают своих детей с помощью листков бумаги.

Кауфманн: Это не мой подход. Я думаю, что это бесполезно – отказаться от разговоров, чтобы получить на три процента больше энергии. Я пою так, чтобы я мог спеть произведение с начала и до конца ещё раз.

SPIEGEL: Почему высокие ноты теноров действуют на многих так неотразимо?

Кауфманн: У меня нет ни малейшего представления. Это те же самые ноты, которых достигают также меццо-сопрано.

SPIEGEL: Чем Вы на самом деле занимаетесь  вечером - искусством или развлечением?

Кауфманн: Скажем так: часть искусства - это развлечение. Опера принадлежит к исполнительскому искусству, а значит, она также является развлечением. И мне ясно:  если я не даю того, что люди ожидают от меня, то энтузиазм может легко превратиться в свою противоположность.

SPIEGEL: Как бы Вы хотели поддерживать  публику и себя самого себя на этом уровне хорошего настроения?

Кауфманн: Это не всегда легко, но я стараюсь так  строить свою карьеру, чтобы не  повторяться, тем более что передо мной ещё стоят определённые задачи. Я думаю, что как певец или даже как музыкант, вы должны быть в восторге от своей профессии. Нельзя вызвать вдохновение  рационально. Оно возникает из музыки, из атмосферы на сцене и в зале, то есть из всего. Сегодня в оперном деле всё планируется на пять лет вперёд. Таким образом, вы должны действительно слишком рано решиться на  будущие партии, о которых ещё  не знаете,  сможете или захотите ли вы вообще их спеть через пять лет.

SPIEGEL: Как Вы выбираете?

Кауфманн: Я советуюсь с моими друзьями и с моим менеджментом, но в конечном итоге я, конечно, решаю сам. Речь идет не только о роли, а  также об окружающей обстановке. Если это трудная партия, я должен смотреть на то, что у меня есть в планах на это время, все должно соответственно сложиться. При этом должно быть что-то расслабляющее, чтобы   я не растрачивал свою энергию на один  проект. Это довольно сложная конструкция, она выстраивается постепенно. Ведь я хотел бы петь как можно дольше.

SPIEGEL: Другие певцы не так осторожны.

Кауфманн: Есть коллеги, которые вообще не хотят спрашивать; они хотят, чтобы  их календарь  заполняла агентура,  и работают в указанные сроки. Я не могу это понять. Я, слава Богу, в настоящее время в состоянии сам обратиться к оперному театру и предложить проект, который я хочу сделать. Я предлагаю также других певцов, дирижёра  и режиссера. Это занимает время, но увеличивает вероятность того, что, в конце концов, это также будет интересно всем.

SPIEGEL: Что такое для Вас  идеальный вечер в опере?

Кауфманн:  "Парсифаль" в Нью-Йорке в 2013 году был прекрасен. Хотя сначала мне так не казалось.

SPIEGEL: Почему?

Кауфманн: Ну, канадского режиссера Франсуа Жирара, на самом деле человека кино,  я встретил за год до премьеры, и он объяснил мне свою концепцию;  например, он говорил о женщинах в первом акте. Я был озадачен, и спросил: «Какие женщины?» В первом акте, как известно, кроме Кундри никаких женщин нет. Тогда Жирар говорил о великой реке, полной крови, которая символизирует рану Амфортаса, и так далее. И, естественно,  я посчитал, что ...

SPIEGEL: ...тогда просто может выйти чушь.

Кауфманн: Часто  режиссеры думают, что они должны снова и снова что-то изобретать, потому что они считают, что иначе публика будет скучать. Поэтому меня одолели сомнения. Но в конце у Жирара всё было так эстетично; были сила и покой. Это был идеальный оперный спектакль для меня. Конечно, есть ещё некоторые вечера, которые я бы выделил. Например, это произошло в моей первой серии "Тоски" в Лондоне. Тогда заявленная певица заболела, и в роль Тоски «впрыгнула» Мартина Серафин. Она так красиво пела, что я стоял с открытым ртом. Эти такие моменты, когда ты думаешь, что просто переживаешь звёздный час.

SPIEGEL: Вы легко чувствуете себя в качестве актера?

Кауфманн: Меня можно в чём-то убеждать, но не так быстро, я должен признать. У меня есть дурная привычка спрашивать о том, как всё задумано. Это неправильно понимается  некоторыми режиссёрами  как Querulantentum («сутяжничество» по-латыни). Но если я не знаю смысл чего-либо, то позже в представлении всё может выглядеть неправильно. Я всегда был таким, я хотел знать всё, даже когда  ещё не был известен. Я охотно обсуждаю всё, прежде  чем войти в спектакль на  этапе репетиций.

SPIEGEL: Даже в пользующемся дурной славой „Похищении из Сераля" в Зальцбурге в 2003 году.

Кауфманн: Я там остался, хотя все было очень перегружено, и диалоги были преобразованы. Публика  не имела никаких шансов понять всё это. Мы, певцы,  были увлечены энтузиазмом режиссера, но не понимали, чего мы ждём от людей.

SPIEGEL: Реакция была разрушительной.

Кауфманн: Я могу понять, что публика в конце свистит, что этим она выражает своё  недовольство, все в порядке, это можно было  ожидать. Но быть атакованным во время выступления? Люди выкрикивали прямо во время пения: «Прекрати! Это дерьмо! Кончайте! Идите домой, вы Pisser (pisser по-французски «мочиться»)». Одну арию прерывали  три раза. Это было неуважительно, это было ударом по менталитету, обливанием помоями. Люди пришли, чтобы испытать скандал. Интендант во время репетиций  всячески помогал и поддерживал тогда ещё неопытного, а  сегодня очень успешного режиссёра Стефана Херхайма.

SPIEGEL: На одном представлении он помог  Вам.

Кауфманн: В этот вечер я позволил себе говорить со сцены: „Каждый волен идти домой". Я был, естественно, забукан. Одна итальянская газета  после этого даже написала, что я оскорбил публику.

SPIEGEL: Не является ли спорная реакция публики в конце более стимулирующей,  чем тридцатисекундное одобрение без эмоций?

Кауфманн: Есть страны, в которых 30 секунд одобрения  - это уже много. Серьёзно: есть разные менталитеты. Есть публика, которая абсолютно тиха во время спектакля. Не аплодирует ни после арии, ни вообще. Думаешь, не ушли ли все домой? Спят ли они? Мертвы ли они? И в конце вас накрывает такая волна воодушевления, о котором вы и не думали.  К счастью,   реакция на мои выступления полностью положительна, чтобы не сказать больше. Я был  ранним летом в Японии и Корее. В Корее я выходил, и люди ликовали и кричали, как на концерте поп-музыки. Я ожидал от азиатской публики скорее сдержанности.

SPIEGEL: Когда для Вас все закончится?

Кауфманн: В день, когда у меня больше не будет желания. Этого дня я боюсь. Но я надеюсь, что не приду к такому решению благодаря хорошему планированию. Я не буду сожжён преждевременно.

SPIEGEL: Некоторые просто становятся режиссёрами.

Кауфманн: Это не так просто. Однако я также могу себе это представить, это ясно. Но я по-прежнему ещё  охотно пою. И также нельзя сообщать об этом слишком рано, иначе испугаются режиссеры, с которыми работаешь; ведь их можно пересчитать по пальцам.

SPIEGEL: Кинозвезда – это тоже будет вариант.

Кауфман: Ну, я уже говорил не раз. Я на самом деле иногда мечтаю об этом. Так, например,  я с  большим удовольствием снялся бы в фильме по оперетте  „Weiße Rössl".

SPIEGEL: Раздражает ли вас то, что успех имеют даже художники, которые одарены очень умеренно?

Кауфманн: Да, это есть. Почему так происходит? Я не знаю. В поп-музыке, мне кажется, не умеет петь половина из десяти самых известных певиц. Вероятно, это маркетинг. Они просто соответствуют "пакету" внешности, харизмы и рекламы.

SPIEGEL: Вы не можете жаловаться ни на Вашу внешность, ни на Вашу харизму, ни на отсутствие  маркетинга своего таланта.  Но имели бы Вы успех, если бы ваш рост был 1 м 65 см, Вы были бы  лысым  и весили бы 98 килограммов?

Кауфманн: Я думаю, что  всё же да. В классике, надеюсь, качество вокала по-прежнему ценится больше, чем весь «пакет».

SPIEGEL: Господин Кауфман, мы благодарим Вас за эту беседу.

Беседовал Joachim Kronsbein.
Tags: интервью
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 16 comments